Дмитрий Полуносик (1976-2021) – художник родом из Слонима. Работал в различных стилях и направлениях. По инициативе мамы Дмитрия Тамары Анатольевны в районном центре культуры ранее была организована выставка картин художника. 16 мая, в субботу, в 17.00 новая выставка будет открыта в выставочном зале (ул. Ружанская, 1) районного краеведческого музея имени И.И. Стабровского.
Комнаты встречают меня тишиной…
Такой особенной деревенской тишиной, в которой на самом деле очень много звуков: скрип половиц, дыхание старой мебели, шорох занавесок или далекое птичье пение. Здесь, в бабушкином доме, прямо у леса, на окраине города слонимский художник Дмитрий Полуносик прожил последние два с половиной года своей жизни.
На стенах и полках – картины. На столе – скульптуры. На полу у стен – свернутые холсты, резные дубовые рамки. Краски, кисти, палитры сложены в большой ящик. Кажется, хозяин просто вышел ненадолго и вот-вот вернется, чтобы снова взяться за работу.
… А вокруг дома – деревья. Высокие, внимательные, они, конечно же, помнят того, кто ими сильно восхищался. Дима любил повторять слова бабушки, мол, деревья как люди: ветки – новый род, корни – предки, прошлое. Деревья рождены матерью Землей, разговаривают на своем языке и умеют слушать.
Художник так любил размышлять…
Мальчик, который видел мир иначе
Мысли, наблюдения, сны, неожиданные открытия – все оставалось на клочках бумаги, в тетрадях, письмах к родным, бабушке, маме. Сейчас Тамара Анатольевна перечитывает их и будто заново знакомится с сыном:
«Иногда думаю: откуда в таком молодом человеке было столько философии? – тихо говорит она. – Он всегда размышлял очень глубоко, я даже иногда ощущала, что отстаю от него».
Дима с самого детства видел мир иначе. Когда другие мальчишки носились по двору, он мог по пять часов сидеть за столом и, например, лепить из пластики. В конце четвертого класса создал целую коллекцию миниатюрных нэцкэ – настолько детальных, будто над ними поработала рука опытного мастера. Откуда ребенок вообще узнал про японские нэцкэ?… Скорее всего, из книг.
Книга в его жизнь пришла рано. Малышом обожал слушать, как читает мама. С пяти лет читал сам – много, жадно, выбирал литературу не по возрасту, благо библиотека Тамары Анатольевны была богатая: подруга работала в книжном. Третьеклассником осилил «Легенды и мифы Древней Греции», обожал «Приключения Кроша».
Мир он познавал не только умом – буквально всеми чувствами. Свободолюбивый, справедливый, упрямый, эмоциональный. С ним было непросто. Честность часто мешала ему в жизни – не каждый готов к правде и искренности. Но изменять себе Дима не хотел, да и не умел.
Свобода быть собой
«Я своим путем… Бог ведет человека. Надо только понимать – для чего то или иное нужно», – как-то писал он матери.
Многое в будущем художнике было предопределено семьей. Отец Дмитрия занимался памятниками – работал с формой, камнем, объемом. Одна бабушка замечательно пела, другая – собирала репродукции картин. Однако самым большим талантом обладала мама, Тамара Анатольевна: она больше всех понимала своего сына, создавала вокруг него пространство, в котором Диму не вгоняли в рамки, поощряла его творческую свободу. Всегда.
После девятого класса Дмитрий поступил в Мирское художественное училище на отделение реставрационно-строительных работ, получил специальность столяра-резчика по дереву. Потом была армия – служба в областном военкомате в Гродно. Позже Дмитрий поступит в Институт культуры, но быстро поймет: ему не хватает главного – рисования. Через год заберет документы и станет студентом живописного отделения Глебовского художественного училища.
Тесно в одной жизни
Активно писать начнет поздно – ближе к двадцати годам. За восемь лет создаст более четырехсот картин и свыше полутора тысяч рисунков. При этом Дима не замыкался в одной технике, пробовал себя во всем: живопись, графика, офорт, скульптура, резьба по дереву, гравировка по граниту, роспись стен, барельефы. Работал на реставрации Мирского замка, в Санкт-Петербурге, Украине. Освоил промышленный альпинизм. Писал стихи. Делал музыку. Играл на волынке, скрипке, гитаре – инструменты освоил самостоятельно. Изучал радиотехнику и сам перепаивал колонки, чтобы добиться идеального звука.
Он владел английским, итальянским, знал французский – мечтал о Франции, изучал китайский, интересовался культурой Востока и философией айкидо – его привлекала идея силы без агрессии, способной защищать не разрушая. Дима не понимал: почему нужно заниматься чем-то одним. Если природа наградила талантами – пробуй себя во всех сферах. Природе же виднее.
Он был из тех людей, которым словно тесно в одной жизни. Им мало одной профессии, одного увлечения, одного языка, одного способа чувствовать мир. Они будто торопятся прожить сразу несколько судеб.
«Единственное, что меня будет в жизни страховать – это знания и умения», – писал он.
Человек и мир
Одни называли его разносторонним. Другие – странным. Непонятным. «Не от мира». Но за внешней необычностью скрывался очень ранимый и тонко чувствующий человек. Он болезненно переживал столкновение с реальностью: «Чем больше я рисую и пишу, тем больше разучиваюсь считать и больше беззащитен перед жизненными обстоятельствами… Просто вижу бессмысленность этих хлопот, и мне очень жаль времени на эту шелуху».
Деревья-люди
Его картины были продолжением его личной философии. В работах соседствуют почти детская условность и глубокая философская тревога. Одни полотна напоминают сны – с деформированными фигурами, тревожным цветом, символами и странными существами. Другие – прозрачны и тихи, написаны с такой нежностью, словно художник боится причинить им боль.
Пейзажи невозможно назвать просто пейзажами. В них много воздуха, света, движения. На многих картинах – деревья. Они словно человеческие фигуры, судьбы, характеры. Для Дмитрия это были не просто растения. Березу он видел женщиной, чистой, элегантной. Дуб называл деревом честным и упрямым. Граб в его представлении – держит в себе всю боль и переживания, и даже когда сгорает, почти не оставляет углей, будто хочет исчезнуть без следа. Деревья у Дмитрия – не фон. Они живые: переживают, сопротивляются ветру, тянутся к свету – совсем как люди.
Художник умел видеть прекрасное там, где другие проходили мимо. Писал не эффектность мира, а его хрупкую красоту. Бабушка лущит фасоль на крыльце. Забор, за которым кипит чужая жизнь. Цветы в вазе. Яблоки на старом столе. Рисовал не места, а эмоциональную память о них, не предметы – состояния. Его картины – попытка удержать мгновение, которое ничто в масштабе нашей жизни. Напомнить человеку, что его будни состоят не только из денег, суеты и страха не успеть, но и из отражения деревьев в воде, запаха трав, солнца…
Особенно чувственны портреты. Герои там редко бывают внешне спокойными. В них всегда есть внутреннее напряжение, сложность, какой-то тихий разговор с собой. Лица вырастают из света и тьмы одновременно. При этом – удивительная нежность к человеку. Даже в самых тревожных работах нет злости. Наверное, потому что сам Дима был человеком очень добрым.
Остинбакизм
Свое направление художник даже называл по-особенному — «остинбакизм», от творческого псевдонима Дима Остинбакин. И в этом была вся его натура – свободная, ироничная, живая. Он много выставлялся – в Беларуси, России, Италии, где жил и творил три месяца. Первая выставка состоялась в музее Достоевского в Санкт-Петербурге. Тогда директор музея написала Дмитрию очень теплое письмо: картины произвели сильное впечатление. Некоторые зрители хотели купить работы, но многие полотна художник запрещал продавать – они были слишком личными.
Последний дом
Когда Диме было 42 года, он серьезно заболел. После перенесенной операции из городской квартиры со всеми удобствами он переехал в бабушкин дом – верил, что деревья его исцелят. Неожиданно для всех завел хозяйство. Сначала появились утята. Потом коза Дуся, овцы, бараны. Сам ухаживал за животными, варил сыр, собирал травы. Как бабушка когда-то. Тамара Анатольевна до сих пор хранит ферментированный сыном иван-чай – он и спустя пять лет душистый. Димы не стало в 2021-ом.
Следующий ход
Однажды Дмитрий сравнил жизнь человека с шахматной партией: «… Играешь, делаешь ход своими, а кто-либо делает ответные ходы против твоих. Так никогда не предскажешь следующий ход, можно только догадываться. Пытаешься сбить пешку и видишь, как сбивают твоего коня, угрожают королю – и так все время».
Он так и не научился заземляться, замедляться, мириться с фальшью и быть «как все». Но, возможно, главную свою партию Дмитрий Полуносик все-таки не проиграл. Он сумел остаться собой.
Елена ЮШКЕВИЧ